— Какая река? — Та, что шумела ночью? — В соседнем ущелье, вон за той горой. Так и здесь, в Помпорове, посреди болгарских Ро- допов, в туманной темноте, мне хотелось прислушаться до такой степени, до такой тонкости и ясности, что если с елок капали бы редкие капли, то различить и услышать. Или, может быть, чешма поблизости, или ручеек, или водопадик, а по-болгарски — прыскало. Напрягаться, или, как иногда пишут в романах, превращаться в слух («я весь превратился в слух»), нам не пришлось. Как только мы остановились и перестали разговаривать, так и услышали эту слабенькую, но чудесную в обстановке ночных гор музыку — не очень далеко от нас бродили три маленьких разноголосых серебристых колокольчика. Я вот сказал— «разноголосых». Точно, что каждый из них разговаривал по-своему. Мы даже разобрали, что их именно три. Но они вовсе не создавали впечатления разноголосицы. Как-то очень уж ладно они дополняли один другого. Над журчанием ручья, слушая его, я могу сидеть часами, а тем более вечером. До этой ночи я думал, что на земле не бывает звуков светлее, чище и не надоедливее, чем пение ручья. Три колокольчика, бродящие поодаль, были для меня как новое откровение. Я почувствовал, что не двинусь с места, никуда не уйду с этого волглого камня, пока не наслушаюсь досыта незатейливой, но родниковой чистоты песенки Родоп- ских гор. Один говорил поглуше, и цвет звука у него был какой-то густой-густой, вроде бы темно-вишневый; другой — по густому темно-вишневому фону рассыпался золотистым солнечным горошком, этакими прыгающими 32
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4