общем потоке вдоль по улицам мимо старых сумрачных цехов Семенниковского, мимо дощатых и бревенчатых заставских домов — туда, в город. Гнев и отвага полыхали на лицах людей, неумытых, потных, пропыленных или закопченных,— они вышли на улицу прямо от станка»; затем первая пятилетка, огневые, штормовые ночи «Электросилы»; затем разговор с отцом: «— Ну, комиссаришь? — Вроде. Политорганизатор. И еще работаю на радио. В том числе в контрпропаганде. И еще в окнах ТАСС». Это уже война. Поэтесса работает на радио, стоит на крыше во время бомбежек. И вся ленинградская блокада пережита ею от первого до последнего дня (надо ли напоминать, что это «сопричастность»?); насколько мне известно, сейчас, когда я пишу эту статью, Ольга Берггольц находится в поездке по Сибири, то есть опять на переднем крае. Это вехи. Но есть и Лермонтов (а как же без него!), и Валдайская дуга, и целая великолепная поэма о корноухом колоколе, и умирание бабушки, и цветы... Полуживая, в состоянии острой дистрофии, идет поэтесса на свидание к отцу за Невскую заставу и говорит: «Поэзия сопровождала нас с рассвета сознания до сегодняшнего дня... Вот до этих дней штурма и обороны Ленинграда. И сейчас она идет рядом со мной». Поэзия всюду: и в цветах («цветы божии, цветы крепкие, цветы бессмертные...»), и в электрификации страны («рыцари света»), и в лозунге: «Охраняйте революцию!» 56
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4