ги», послевоенное время, время великих строек и трудных раздумий дышат со страниц его новой поэмы. Будущий историк, через сотни лет прочитав официальные документы о ходе коллективизации и о ходе Великой Отечественной войны, возьмет потом поэму Твардовского и тогда-то поймет, и почувствует, и ощутит вкус и запах нашего времени. Я не хочу тем самым сказать, что А. Твардовский один старался за всех. Один поэт не может выразить целой эпохи. Мы хоть и говорим, что Пушкин — эпоха, но мы забываем, что если изолировать Пушкина от Гоголя, Грибоедова, Рылеева, Батюшкова, Баратынского, Карамзина, если выкинуть все эти имена и много других имен из русской литературы, то эпохи-то, пожалуй, и не получится. Другое дело, что Пушкин был наиболее ярким выразителем своей эпохи. Как бы там ни было, я знаю, например, две поэмы, которые талантливо, ощутимо, я бы даже сказал, могуче выражают каждая свое время. Одна из них — «За далью — даль» Александра Твардовского, другая — «Строгая любовь» Ярослава Сме- лякова. Не только в тончайшем лиризме, не только в кристальной чистоте русского языка сила этих поэм. Грош цена была бы любой кристальной или хоть раскристальной чистоте, если бы не вставало, если бы не дышало со страниц этих поэм правдиво изображенное время. И вот существует мнение, что одно время требует одних выразительных средств, а другое время — совершенно иных. Для первой половины XIX века — 23
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4