8 метров с целой системой стремянок и лестниц, холст, простоявший тридцать лет и все-таки оставшийся чистым, вам невольно приходит на ум, что он, этот холст, красноречивее, чем десятки исписанных холстов, рассказывает о времени, отмеченном печатью культа личности, что он вопиет, обвиняет, что сам он как памятник этому времени. Времена изменились. Этюды к неосуществленной картине выставлены на всеобщее обозрение. Спокойное и ровное признание художника сменилось взрывом восторга и восхищения. Все знали, что Корин большой художник, но все удивились — насколько он большой. Посыпались письма от благодарных зрителей. Началась как бы вторая молодость, как бы второе признание Павла Дмитриевича Корина. Я застал его в мастерской, только что перенесшим воспаление легких, что труднее делать в семьдесят лет, чем в семнадцать. Но весь он как- то светился, радовался, горел. Вот и ворох писем на столе — непривычная работа, надо бы отвечать. — Вы знаете,— сказал Павел Дмитриевич,— у меня большая радость. Этюды к «Уходящей Руси» покупает Третьяковская галерея... Да, большая радость... Но я хочу попросить их, чтобы купленные картины хранились пока что у меня в мастерской. — Жалко расставаться? — Нет, хочу попробовать. И он посмотрел снизу на холст, уходящий вверх в полутемноту. 149
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4