беспрерывно излучающий эстетическую, нервную, эмоциональную энергию. Но все же «приемник» должен быть настроен на определенную волну. Гораздо хуже, когда иные люди стоят перед полотнами, скажем, Левитана и умиленно и «всепонимающе» восклицают: «Ах, мостик!», «Ах, церквушка!», «Ах, березка!», «Ах, деревенька!», «Ах, стожки!» Отойдите подальше! Совсем не то чувствовал художник, когда смотрел на этот мостик, на эту церковку, на эти березки. Совсем иные чувства, а не сладенькое умиление вложил он своей могучей кистью в полотна, чтобы донести эти чувства до вас, передать их вам. А вы в ответ на его стремление: «Ах, церквушка!» Мне рассказывал один мой знакомый, прошедший войну, как он стоял, пригвожденный к полу перед «Вечным покоем» и как вдруг его, никогда не плакавшего мужчину, начали душить рыдания. Он понял Левитана правильно. Значит, ретроспективно мы можем теперь предположить, что, может быть, и у художника подкатывало к горлу, когда он сам впервые стоял над вечным покоем и не мог сдвинуться с места, как десятки лет спустя его неведомый зритель, его, я бы сказал, читатель, потому что правильно была прочитана гениальная картина. Левитана часто противопоставляют Шишкину. Противопоставление напрашивается само собой, и дело тут не только в манере письма. Отвлечемся от нее на некоторое время. Мне кажется, что Шишкин — тоже замечательный художник — чаще, однако, 124
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4