искусству живописи обучаютси, краски портють, Ивана Юрьевича в разор пустить хотят!.. А супруг мой у Николая вёсла строгает.Хвалят его все —справный мастер! Царь смеётся, удивляясь: —Эка как ты молоад, а уждвухдочек народила - ай, славно! Сам же думает: «...не-е, такие речи загодя не отрепетируешь, — наша, русачка!..» Через два стола к другой обратился, но как-то самуюсрядную и выбрал: очи - блюдца, груди, слегка оголённые, оптимизмом дышат, заметно рюшечки на платье округля, да коса, в руку толщиной, покойно по спине до сиденья дотрагивается: —Иу тебя двое, душа моя,а может, трое?.. —а сам душой молодеет в этаком-то «цветнике». Девушка задорно смеётся, жемчугом зубов царя ослепя: —Нет, что ты, батюшка! Сынок у меня. Один пока что, но со временем догоню Евдокию и даж перегоню!.. —и жестом плавным на маму двоих дочек-художниц показывая, московское «а-а» растягивая. Государь уже на излёте сил своих мужских к Татищеву обращается, руками круг очерчивая, на всё сразу указывая: —Как скоро научились ремеслу женщины, кто учил, кого приглашал? —Так в неделю и управились, Пётр Алексеевич. Как только мои мастера голландских станков понаделали, так Юля с Настей и ещё Людмилой жён наших работников и отобрали в эту их «школу». Никого в учителя не приглашал, сами кого хошь обучим!.. — сказал гордо, весело глазами старческими на своих красавиц глядя. —Красавицы, Петя, что тут скажешь?!. Мужья —мастера, жёны — мастерицы! У государя «адамово яблочко» игрануло: —А где сами-то учительницы? Пошто не вижу? —Есть причина, Государь. К обеду явятся. . —и сам всё поймёшь! —Кстати, а пойдём-ка ухи моей отведаем, пора уже. Татищев доволен: «Ух, сколько раз Пётр Алексеевич в удивлении огромном находился, поди, и усищи его вверх-вниз прыгать устали! Ничего! Знай наших! Ато заладил, как дьяк на проповеди: «Ах, голландцы, ух, англичане! —вот то корабелы, вот то мастера!.. А мы, яко дерьмо на палочке, ништо не умеем!..» Шалишь, батюшка,умеем! Ишшо как умеем!» 333
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4