ни. Все связаны с ней крепкой внутренней связью. Та — сочувствует, та — страдает, этот — смеется, эта — плачет. Через отношение к боярыне и к ее идее мы узнаем и отношение к современной тем москвичам официальной церкви, а в конечном счете и к власти. В самом деле, власти увозят раскольницу в тюрьму. Значит, тот, кто сочувствует раскольнице, не сочувствует властям. Нам, конечно, интереснее увидеть московские типы в таком положении, в таком идеальном освещении, нежели просто галерею портретов, как бы велика она ни была. Хотя, повторяю, рассказано было бы не меньше, а больше. Но в том-то и дело, что рассказано, а не сказано. Характерно, что все «сфокусированные» произведения относительно невелики по объему, конфликт не дает растекаться мыслью по древу. Он сам отсекает, отсортировывает от груды материала все лишнее, второстепенное. Это вовсе не означает, конечно, что другая литература второсортна. Просто писатель должен заранее решить, что он собирается делать — много и интересно рассказывать: «Фрегат Пал- лада», «Былое и думы», «История моего современника», биографическая трилогия Толстого и т. д., либо много сказать: «Обломов», «После бала», «Палата номер шесть», «Сорок первый»...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4