листьев в лесу. Ляжешь на поляне на солнце, пригреешься, заслушаешься легкого шуршания листьев, и не заметишь, как на самого тебя набросает невесомого тонкого золота. А то вдруг налетит порыв ветра, и закружится в лесу шуршащая золотая метель. Не видно птиц, покорно чахнет Лес, опустевший и больной. Грибы сошли, но крепко пахнет В оврагах сыростью грибной... Кроме действительно крепкого запаха сошедших, как сквозь землю провалившихся грибов, в лесу держался запах прелой травы, или, лучше сказать, прелого сена, который мог бы быть и неприятен, если бы, например, разворошить перед носом сгнившую копну, но теперь он держался в лесном воздухе такой легкой, такой тонкой примесью, что вдыхаешь его жадно и все никак не надышишься. Погода установилась такая, что к вечеру опускался на траву легкий морозец, и в небе, подсвеченном ясной и чистой луной и оттого полупрозрачном, полупрозрачно и золотисто мерцали звезды. Охладевший воздух, казалось, нужно было разливать по бутылкам, чтобы возить в город и чтобы там, хотя бы в таких дозах, все же принимали его городские люди. Раннее солнце заставало траву и опавшую листву, и каждую щепку и палку, валявшиеся на земле, обсыпанными белыми кристаллами, хрустящими, если наступить на них человеку. Быстро превозмогало солнце устоявшийся за ночь холодок, брало верх, и тогда все начинало сверкать, переливаться крохотными бесчисленными огоньками, падать на землю тяжелыми каплями. К полудню сухой становилась трава. Мать встретила меня без укоризны, не напомнила о том, что собирался обороткой съездить в Москву на три-четыре денька. Только в первый же день к слову сказала, что вот уже две недели, как устоялась золотая погода и что почесть на другой день, как я уехал, пошел боровой рыжик, да так пошел густо, что у всех соседей теперь по кадушке соленых боровых рыжиков. Зайдя в свою неприкосновенную часть избы, я увидел на столе все в том же порядке, какой оставил месяц назад. Стопка чистой бумаги, стопки рукописей, напо550
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4