да из-под печки-то шасть — и в дверь. Да так скоро выскочило, что разглядеть не успели, на что похоже, нись на кошку, нись на иного зверька. Дверь-то широко распахнулась, значит, что-то порядочное... Сидишь, боишься оглянуться на темный угол: такая находит оторопь, по все же спросишь: — Что же было, по- вашему, тетя Оля? — Как что, значит, услышала Домовяна и побежала Лесяну хоронить. Родня, значит, наша Домовяна той Лесяне, золовка, может, или свояченица. — А когда обратно придет? — Кто знает. Может, сейчас вот и вкатится, а может, пришла, да и сидит опять под печкой и слушает, как мы про нее беседуем. Не знаю я, какой у них порядок насчет похорон-то, у нас, по-человечески, на четвертый день полагается, а у них не знаю, они ведь, наверно, некрещеные. — Что-нибудь не то, — начинали мы, поскольку уж ходили в школу и много наслышались там, что чудес не бывает, а так, одно суеверие. — Эх, мальчишки! — с прочувствованной, искренней певучестью говорила тетя Оля. — А как же тогда с Калининским оврагом быть? — С каким еще Калининским оврагом? — Да вы все равно как в другом государстве живете. Неужели не слышали про Калининский овраг? Мы знаем этот овраг: глубокий такой, большой, от Черкутина до Калинина тянется, да в нем-то что? — Ведь вот вы опять не застали, а мы, бывало, как приходит девятое июня, заранее выходим все на гору слушать. Вон хоть Лександра Федорыча спроси, Владимира Сергеевича, Ивана Михайловича Пенькова. А курьяновские, наверно, все помнят. Бывало, вся Курь448
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4