ле только одни мы картошку-то и едим. Радовалась: вот, мол, как мы живем, картошку едим, а другим только завидовать остается да какие-нибудь паршивые яичиш- ки да мясишко есть. Много ли в них толку! Ан, поди ж ты, и у других картошка, вот не знала! Впрочем, с таким аппетитом елась эта картошка, что мне хотелось тотчас бежать домой и просить у матери картошку. Но самое главное начиналось, когда тетя Оля к концу ужина заводила свои, не знаю уж как и назвать, сказки не сказки, побасенки не побасенки — одним словом, свои «страсти». — Ведь вот ты, Володя, опоздал немного. Прийти бы тебе на полчаса пораньше, какой случай-то у нас приключился. — Какой же случай? — Да как же, жали мы сегодня пшеницу около Са- мойловского леса, знаешь, чай, поле за капустным оврагом, там еще елки черные, густые стоят... В ее интонациях просыпалось что-то такое, отчего, еще не зная, о чем будет рассказано, становилось жутковато. — Жнем, значит, мы, жнем, и захотелось мне пить. Так-то захотелось пить, что нет никакого терпения. Пошла я в овражек, к родничку, знаешь, чай, из-под ивы, из-под навесистой, родничок там бьет... То, что в рассказе присутствовали конкретные вещи: Самойловский лес да навесистая ива, рассказу придавало и реалистичность и достоверность. — Только я наклонилась к воде, а из елок с той стороны оврага голос: «Поляна, Поляна, скажи Домовяне, что нынче утром Лесяна померла». Голос жалостливый такой, не страшный, но вроде бы мужской, а у меня руки-ноги трясутся, слова сказать не могу, да и кому его сказать: одни елки вокруг да водичка из-под ивы переливается. Ладно, дожали мы, что задумали, пришли домой. Я села за стол да Сереже (показывает на мужа) и рассказываю (ребятишки на улице гуляли, а жалко, что не слышали).. Да... значит, Сереже-то я и рассказываю, послышался, мол, голос из елок: «Поляна, Поляна, скажи Домовяне, что нынче утром Лесяна померла». Только я проговорила, а под печкой как охнет, как завозится, 447
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4