— Водить всяк может. У нас в школе был один балбес, инструктора отступились. Я говорю: «Дайте мне, не может быть, чтоб не научился, медведей, и то всему научают». Отстажировался за милую душу. Теперь тоже где-нибудь сидит на дороге... Автомобиль проскакивал какие-то деревни, села, перелески: Все это были мои голубые холмы, запеленатые водяной пылью. — А что, правда ли, в Москве, — вдруг подал свой голос старичок, — есть магазины, товары на дом приносят? Чего тебе надо — сейчас, пожалуйста. — Там, дедушка, не то есть,—опередил с ответом водитель. — Заходишь в магазин, а продавцов нет, бери чего хошь и ступай. — А ты не бреши! — рассердился старик. -—Молод еще над стариками смеяться. И вопрос тебя не касается. Женщина оказалась самой интересной собеседницей, правда после того, как мы немало помучились, вызывая ее на разговор. С виду простая колхозница или в крайнем случае фабричная работница, она, оказывается, была депутатом Верховного Совета. Нам никогда не приходилось раньше разговаривать с депутатами об их депутатской работе, и мы засыпали женщину вопросами, выясняя подчас самые мелкие подробности. Прасковья Ивановна родилась в деревне и лет двенадцати от роду осталась круглой сиротой: отца с матерью в одночасье свернула холера. Пошла девочка Паша в няньки. Качала чужих детей, ела чужой хлеб, только думы невеселые были свои. Надумала Паша идти на фабрику Ивана Баженова — может, дадут какую-нибудь работу. С той поры прошло тридцать пять лет. Не стало хозяина фабрики, но она от этого не захирела. Наоборот, около одного захудалого корпуса поднялись красивые, с большими окнами корпуса. А там, где стояла казарма для ткачей, вырос поселок, почти город. Не бесследно прошли эти годы и для Прасковьи Фроловой. Она стала матерью четырех, теперь уже взрослых, детей, вдовой, рано потерявшей мужа. Профессия накладывает отпечаток. Ткачиха, а тем более многостаночница, не должна суетиться, делать 172
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4