— Сам-то чей? — Из Городища. За этой горой деревня. Слышишь, собаки тявкают, у нас. — А зачем по лугам ночью ходишь? — Жерлицы заставлял. Утром вот собирать пойду. Авось попадется. — На чего ставишь? — На лягушонка. Много теперь лягушат этих в траве, а до них голавль охочь. Вот я ему и подбрасываю. Ничего, хороши голавли попадаются. Делать мне нечего, я каждую ночь и ставлю. А на удочки эти я не люблю. Сидишь, сидишь. Да и некогда днем-то. По хозяйству. Он выпил поднесенный ему стакан водки, тоже крякнул, закусил огурчик, но есть не стал. — Может быть, вы в мой шалаш переберетесь, у меня шалаш тут неподалеку. Я ведь пастух конный. Как сено уберут, пасти здесь буду, по ночам, значит. Хорошо, привольно. От шалаша мы отказались. Старик встал, отступил шаг назад и сразу исчез в темноте. Медленно гас костер. И пока хоть один, хоть слабенький лоскуток пламени трепетал, цепляясь из последних сил за обгоревшее полено, темнота смыкалась и сужала кольцо и наваливалась со всех сторон, но не смела затопить окончательно тот округлый кусочек пространства, в котором находились мы, сидящие вокруг костра. Вот огонек побежал вдоль полена и чуть было не спрыгнул с него, добежав до края, но задержался там, поплясал на одном месте, удлинился, побежал обратно, на середине полена замер, утончился у основания своего, приоторвался на волосок от дерева и тотчас исчез, умер, как будто его и не было. И как только исчез огонек, сразу рухнули темные стены и темные своды вокруг нас. Широкое звездное небо, посеребренная звездным светом туманная даль лугов прояснились и стали зримыми. Даже смутное очертание холма, нависшего над рекой, угадывалось хотя бы по одному тому, что зияло там беззвездное, черное место. Устроившись на сене, мы укрылись одеялишками и дерюжками и долго еще смотрели в бездонный зенит, наполненный шевелящимися звездами, долго еще слушали ночь с криком коростеля, бегающего поблизости 167
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4