колхозников: «Как, мужички?» Мужички в хозяйстве понимают. «Не дадим — и баста!» Демократия в чистом виде. Не дали. Ждем, что будет. — И что было? — А то, что клевер уродился на диво. Тридцать восемь скирд наметали. Глянешь, а они, как грибы, по всему полю стоят. Были и другие случаи. Спускают мне план на пшеницу — сорок пять гектаров. А я вижу, что это курам на смех, да и поговорку помню, что «озимые к яровым за хлебом никогда не ходили». Вместо сорока посеял триста. И ничего... Все довольны. Впервые овощи начали сеять. Тоже раза в три больше плана засеяли. Главное — нужно доверять колхознику. Может, на первых порах и была польза в опеке, в указаниях, в подсказках на каждом шагу. Да теперь-то вон сколько лет прошло. Неужели он землю свою не знает или худа себе хочет? — Аванс даете? — Ежемесячно четыре рубля на трудодень. Тоже рост. Ночевать нас определили к Николаю Ивановичу Седову. Это было сделано не без умысла. Седов родился, провел детство и жил до революции в княжеском доме и будто бы много знает про Багратиона. Семидесятилетний старик, он произвел на нас сильное впечатление. Его лицо было отковано из темной бронзы. Мохнатые брови, горбатый нос, тонкие губы — все это прочно, породисто, красиво. Еще больше, чем на бронзу, походило его лицо на темный дуб, на скульптуру из дерева. И весь он, в рубахе, выпущенной поверх штанов и распахнутой на груди, был как дуб — кряжистый, устойчивый. В разрез из рубахи проглядывало темнодубовое тело. Он пил чай, распарился и теперь блестел, как полированный. Колхозники не упускали случая, чтобы кольнуть Седова. Ты, мол, княжеский приспешник, на побегушках у князя был, тарелки за ним лизал. Но Николай Иванович относится к этому стоически и, несмотря на свой возраст, исправно работает в колхозе. В посудном шкафу у Седова среди незамысловатой крестьянской утвари — стаканов, чашек и прочего — красуется вещичка из далекого,, несуществующего мира, как 121
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4