бы обломок Атлантиды, вымытый на берег океана прибоем. Вещичка эта — страусовое яйцо, взятое в золоченую резную оправу. За ним одним угадывалась роскошная гостиная со сверкающим паркетом, с тяжелыми портьерами, с канделябрами и бра, с породистыми женщинами в шуршащих платьях. Прошлый мир исчез, но иногда он нет-нет да и проглянет таким вот страусовым яйцом или статуэткой японской резьбы, найденной в земле ребятишками, или кустом заморских роз, расцветших вдруг на колхозной усадьбе, или бочонком вина, найденным в корнях выкорчеванного дерева. Но если остались, продолжают жить приметы старого мира внешние, значит должны быть и внутренние, в душах людей, в их сознании. Уж не страусовое яйцо это будет, а, к примеру, холуйская черточка в характере, не японская статуэтка, а желание благополучия только себе, не розовый куст, а преступно-безразличное отношение к колхозной корове. Кроме яйца, нас поразил висевший на стене, увеличенный портрет хозяина дома в молодости. — Неужели это были вы? — Я самый и есть. Что, хорош? За мной, бывало, девки косяками ходили, дрались из-за меня, царапались. Ради христа, бывало, просят погулять с ней. Художник к князю приезжал, посадит меня и рисует. А потом сказывал, будто мой портрет в Америку за двадцать пять тысяч продал. Вот и мне маленькую картинку оставил, Николай Иванович порылся в сундуке и достал этюд, написанный маслом. На темном фоне светится лицо как бы врубелевского Демона, в котором с трудом угадывались черты старика Седова. О Багратионе Николай Иванович ничего нового нам не рассказал. Его прабабка действительно помнила князя, и умер он на ее глазах. Она рассказывала кое-что внуку, но многое он забыл. — Только в книжке неправильно написано, будто Багратион умер на втором этаже, в угловой комнате. Он умер внизу, и комнату эту я знаю. Это и бабушка хорошо помнила. Она тогда молодая была, Багратион ее из всей прислуги любил. — И старик снова вытирал полотенцем вспотевшее горбоносое, тонкогубое лицо под цвет, полированного дуба. 122
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4