— Могу! Могу! — раздалось сзади сначала негромкое причитание. — Могу! Пошел! Коси! Живей! Не мешкай! — закричал Иван Васильевич уже громко. — Зарежу! Я прибавил шагу, но, поняв, что не уйти, решил пропустить разошедшегося старика вперед. Он встал на мой прокос, благо прокос был не узок, и вскоре, как и меня, смял еще одного косца, который тоже пропустил его, и вот Иван Васильевич настиг третьего. Он остановился, тяжело дыша, рот его был открыт, но глаза старика горели живо и радостно. Схватив горсть травы, старик вытер ею мокрое, налившееся кровью лицо, и травяная мелочь прилипла к морщинистой стариковской коже, и стало не понять, отчего так мокры щеки: от пота, от росы или от слез совершившейся радости. — Могу! — всхлипнул вслух старик и расслабленно опустился на землю. Он снова брал траву, и снова размазывал ею слезы по лицу, и все всхлипывал время от времени. Когда снова начали косить, Иван Васильевич опять пропустил меня вперед. — Ты иди... Иди... Не бойся. Я теперь тихонечко, по-стариковски... Помахал, и будет... Кости мои немазаны... Я шел впереди и думал: что же такое таится в ней, в извечной работе земледельца, что и самая тяжелая она и не самая-самая благодарная, но вот привораживает к себе человека так, что, и на ладан дыша, берет он ту самую косу, которой кашивал в молодости, и идет, и косит, да еще и плачет от радости? А еще я думал о том, как веками складывалось у крестьянина то, что можно, может быть, назвать вкусом к земле и что делает каждую его работу еще и красивой. И как было бы страшно, если бы какие- нибудь обстоятельства отбили у него этот вкус к земле, оставив ему одну только голую физическую тяжесть труда. Мы докосили, наконец, до реки, омыли в воде свои косы и сели курить. 82
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4