жала Лесяну хоронить. Родня, значит, наша Домовина той Лесине, золовка, может, или свояченица. — А когда обратно придет? — Кто знает. Может, сейчас вот и вкатится, а может, пришла, да и сидит опять под печкой, и слушает, как мы про нее беседуем. Не знаю я, какой у них порядок насчет похорон-то, у нас, по-человечески, на четвертый день полагается, а у них не знаю, они ведь, наверно, некрещеные. — Что-нибудь не то... — начинали мы, поскольку уж ходили в школу и много наслышались там, что чудес не бывает, а так, одно суеверие. — Эх, мальчишки! — с прочувствованной, искренней певучестью говорила тетя Оля. — А как же тогда с Калининским оврагом быть? — С каким еще Калининским оврагом? — Да вы все равно как в другом государстве живете. Неужели не слышали про Калининский овраг? Мы знаем этот овраг: глубокий такой, большой, от Черкутина до Калинина тянется, —да в нем-то что? — Ведь вот вы опять не застали, а мы, бывало, как приходит девятое июня, заранее выходим все на гору слушать. Вон хоть Лександра Федорыча спроси, Владимира Сергеича, Ивана Михайловича Пенькова. А курьяновские, наверно, все помнят. Бывало, вся Курьяниха дрожит в этот день. А все равно: страшно, а выходим слушать. — Что же там: ухало или кричало чего-нибудь? Так, верно, сова или филин? — Эх, мальчишки, неужели тетя Оля за свою жизнь совы или филина не слышала!? Вечера в июне теплые, тихие, над рекой соловьи поют, а мы уж все вышли на гору, ждем. И дрожим, а ждем. И вот ровно в половине двенадцатого ночи в овраге запевает девушка. Издалека сначала голосок-то слышно. И так сладко, так сладко поет, что даже холодок по спине. Все ближе, все ближе по оврагу идет девушка, и голос все громче, все явственнее. Песня такая, что мы ли, бабы здешние, песен знаем, а такой не 186
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4