парня и девушку. Не было на девушке никаких национальных костюмов и никаких колпаков. Коричневая юбка и заправленная в нее простенькая белая блузка составляли ее костюм. Парень что-то рассказывал, а девушка хохотала, слегка запрокинув голову, сверкая крепкими, плотными зубами. Сколько было в этом простоты, и свободы,- и жизни, как не вязалось это с только что увиденным старым обрядом. И встретилось еще одно место, где не остановиться было нельзя. Как некогда на перевале Лагара, внизу, под нами, открылось море, так теперь открылась Эльбасанская долина. Мы смотрели на нее как бы с самолета, различая и городок Эльшасан в центре долины, и железную дорогу к нему с игрушечным поездом, и ниточку реки, и правильные квадраты полей в темных крапинах густых древесных крон. За долиной поднималась новая гряда гор. Там, где мы остановились, то есть на площадке перевала, стоял выложенный из камней большой дот. Он походил на 'мертвый, низколобый череп какого-то тупого животного. Глазницы его тускло' смотрели на великую красоту Эльба- санской долины, в засиненную горную даль. Фашистский дот был призван уничтожать, сжигать, разрушать земную красоту. Но вот случилось иначе. Он мертв и никому не нужен, а земная красота жива и пребудет. У Пришвина сказано, что воспринимательный аппарат человека во время поездки по новым местам в один прекрасный день отказывается работать. Для себя Пришвин даже срок установил: что будто бы наступает это на тридцать пятый день. Конечно, многое зависит от остроты восприятия, от впечатлительности. Но нужно сказать, что мы на тридцать пятый день действительно чувствовали себя изнеможенными. То есть физически мы были бодры, разве что немного стянуло скулы да губы запеклись на солнце и ветру, но глаза буквально отказывались видеть что-либо. Земля, по-прежнему прекрасная, скользила мимо нас, не западая в сознание деталями, штрихами, яркими картинками. Теперь, когда прошло время, от последней
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4