— Проклятая стена, долго ли она еще будет торчать под ОКНОМ? Иногда художнику казалось, что стоит ему снова увидеть простор, пусть не летний, не горящий яркими красками, а хоть какой-нибудь простор, хоть какую- нибудь даль, лишь бы не 'упираться глазами в тупую серую стену, — и все будет хорошо. Конечно, он не выздоровеет от этот, но ему будет лучше, это бесспорно. .. Какая нелепость. Он, веселый жизнелюб, всю жизнь писавший солнце и зелень, лишен и того и другого. Только старая шелковица, что растет во дворе, скрашивает существование, только на ней отдыхает глаз. Сейчас зима, шелковица осыпалась, и вид голых прутьев вызывает тупую боль в груди. Хоть бы снегу на них налипло, что ли! Но снег шел мелкий, колючий, он не задерживался на сучьях шелковицы. Художник сидел на стуле перед натянутым холстом. Он смотрел мимо холста в окно, на серую стену, огораживающую дом. Ведь в Албании, а особенно в таком старинном городе, как Шкодер, почти все дома обнесены высокими каменными стенами. Да, художник сидел перед холстом. Он уже не мот стоять перед ним, отойти на несколько шагов, вглядеться, прицелиться, торопливо набрать красок на кисть, отойти еще раз и потом ударить смелым мазком, зажечь край неба, солнцем залить мостовую, заставить светиться человеческий глаз. Нет, этого не будет уже никогда. Сегодня с утра он чувствовал себя особенно хорошо' и думал, что поработает на славу. Жена Тоника привела его на этот стул. И; что же? После тридцати минут работы ему тяжело поднять руку с кистью, да, тяжело. Он сознает это. Но он знает и другое: ему нельзя умереть, не кончив картину. Люди подумают, что он так и не пошел дальше своих пейзажиков. Тогда работать, работать! На мгновение художник почувствовал силу в руках. Он набрал красок и стал класть их на волосы женщины. Холодный липкий пот выступил на лбу, запершило в гортани, и художник, скрючившись, забился в тяжелом кашле. Вбежала Тоника. — Я говорила, что нужно лежать. Поправишься, * 259
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4