ница. И, наконец, вот ему, Николаю Николаеву, по душе хлебные поля. Так отдаст ли он их так, задаром, он, уже прошедший однажды через великий огонь гнева и ненависти?! — Где пшеница погуще, приходится срезать ее повыше, — рассказывал мне между тем Николай.— А где пореже, я ее как под бритву беру, по самой земле... Подъехала машина за зерном. — А ты что же, милый человек, без искрогасите- ля-то ездишь, степь решил подпалить?—начал выговаривать комбайнер шоферу. Шофер, молодой паренек рождения самых предвоенных лет, бросил дерзко, с насмешкой: «Да ты никак сгореть боишься вместе со своим механизмом?» Но когда увидел лицо Николая, сразу осекся, замолчал. Я перебрался в машину и поехал на ток. Так было на каждом из семи токов. Пришел от комбайна первый грузовик и высыпал среди тока первое зерно—жалкую, в сущности, кучку, как будто на пол просторной пустой комнаты просыпали чайную ложку маковых зернышек. Но грузовики приходили все чаще и чаще, и уже нельзя стало пройти по току иначе, как по колено в зерне. Чтобы подработать зерно, то есть очистить его, подсушить, довести до нужной кондиции, работают день и ночь десятки зерно- метов. Какая знакомая конструкция слова: пулемет, миномет, огнемет... зерномет... Вот пять девушек подкатывают этот немудреный механизмишко к куче зерна, круто разворачивают его, опускают хвостовик, и пошла хлестать вертикальным веером сыпучая звонкая пшеница. — Зерно постоянно нужно держать в воздухе, — говорит старший агроном, — а легко ли держать в воздухе, если его сотни тысяч пудов. Только зернометы и помогают. В семидесяти комбайнах семидесятью ручьями течет в бункера хлеб. Потом семьдесят ручьев ели-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4