степь. Сначала я пристроился возле девушки, работающей на копнителе. Через несколько минут выяснилось, что девушка студентка Ленинградского ордена Ленина института инженеров железнодорожного транспорта, что ее зовут Люда, что она имеет первый разряд по гимнастике и выступала даже в Москве, и даже снимали ее в кино, что теперь Люде нужно тренироваться на мастера спорта, или, как она выразилась, «работать по мастерам», и вот она решила поехать на уборку урожая. С копнителя я стал перебираться на самый комбайн. А вел его рослый, здоровый мужчина лет тридцати. И значит, очень жарко было однажды в ганке, если на всю жизнь остались от той жары следы и на руках и по всему лицу. Но глаза уцелели. Мало того, в них вернулась со временем молодая голубая лукавинка. А руки и сейчас были у него черные, в масле и копоти, как в том бою, и из правой руки сочилась кровица — видимо, пришиб, завинчивая второпях какую-нибудь гайку. Николай Николаев, так звали комбайнера, приехал в совхоз из Молотовской области на уборку. — У нас там какая уборка! Только разойдешься, переезжай на другой колхоз. Негде развернуться по- настоящему. А здесь вот его сколько — наводнение. Я, пожалуй, и на будущий год сюда приеду, а гам и совсем переберусь. Мне здесь нравится. А мне легко — семьи нет, легко, один на свете. Мать только. Жгли его фашисты, оказывается, в Мелитополе. — Издалека, что ли, палили?—поинтересовался я. — Нет, я на них, сволочей, вплотную шел. Я их хотел как под бритву... Сколько же здесь, если вдуматься, сразу встретилось всего, сколько переплелось в одном этом человеке, стоящем у штурвала комбайна посреди целинных земель. За поруганные и потоптанные нивы наши вывел он свою машину на смертную линию. И, может быть, представлялась ему в то время родная деревенька, окруженная спелыми полями. И если бы не горели в танках наши танкисты, не поднимали бы мы никакой целины. И не звенела бы здесь, в степи, пше78
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4