щупая колосья, вылущивая их, нюхая зерно и пробуя его на зуб: поспевает, совсем поспевает пшеница, однако косить еще рано. Конечно, если бы ну хоть тысяча гектаров, тогда перелопатили бы, пересушили, а то шутка ли!.. — Сколько же будет у вас зерна? — Полтора миллиона пудов, не много и не мало.— И тут же, верный своей привычке, прикинул: — Если вагон примем за двадцать тонн, то, чтобы перевезти урожай нашего совхоза, понадобится более тысячи вагонов, то есть двадцать составов. А что такое мы? Крупица. К вечеру, уже на выезде из пшеничного океана, Василий Арсентьевич остановил машину, отошел от нее подальше, сел на землю и подозвал меня: — Садись и ты, помолчим. Мы помолчали. По мере того как затихали мы внутренне, прислушиваясь и не дыша, все нарастал и нарастал шум пшеницы. Только это был не шум, а скорее шелест, этакое легкое наплывное шелестение. Оно то поднималось тоном выше, если прилетал порыв ветра, то почти затихало, тонуло в глуховатой бархатной тишине. На фоне ровного шелестения вдруг начинают тинькать и перезваниваться ближние колоски, и чем ближе они были от нас, тем тоньше и выше было их позванивание. Словно играли крошечные гусельки. — Звенит, — шепотом сказал Горбаченко. — Поспела, значит. От зеленой этого не дождешься. На пленку бы записать. Я посмотрел на Горбаченко с удивлением, потому что не предполагал в этом деловом и серьезном человеке ничего легкомысленно-поэтического. — Это зачем же на пленку? — Слушать потом, зимой. Буран будет, снег, мороз. Погасить свет и включить пленку... — И долго это можно слушать? — Всю жизнь, — серьезно ответил агроном. — Особенно, если сам вырастил. Ладно, пошли к машине. 76
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4