— Неужели это все еще нашего совхоза? — спрашиваю я у Горбаченко. — Все еще нашего. И там, — он показал на горизонт, — тоже все нашего. Вдруг пшеница переменилась, и дорога врезалась в нетронутую ковыльную первозданную целину. Есть посреди кайрактинского массива такой участок, что пахать его нельзя. Очень много камней. Й остался он как бы для сравнения: что было и что стало. Зеркально поблескивает на солнце высохшая на корню трава. И по колышущемуся раздолью ее синие- синие шары степной колючки. Как будто некий гигант художник закрасил холст палевой краской, а потом, окуная кисть в чистую синьку, с размаху брызгал и брызгал на полотно. Горбаченко понял, о чем я думаю, и сказал: — Да, пусть лежит себе, как есть. Будем хоть знать, какая была она, целина. — И тут же воскликнул: — А вот теперь не мешало бы и ружье! — Машина резко затормозила и, свернув с дороги, начала подкрадываться к чему-то, чего я еще не видел. — Да вон же, правее. Тут показались из ковыля четыре бородатые птичьи головы. Нужно признаться, что я впервые видел дроф не в зоопарке, а на воле. Они, вытянув шеи и, может быть, даже приподнявшись на цыпочки, с удивлением рассматривали приближающееся к ним сооружение. Потом одна из птиц подпрыгнула, как самолет во время посадки, ударившись ногами о землю, подпрыгнула снова и на третий раз повисла в воздухе, расправив огромные крылья. Три остальные дрофы поднялись вслед за ней и, далеко вытянув шеи, плавно и редко махая крыльями, полетели почему-то навстречу машине. — Вот теперь бы и ружье! — еще раз подосадовал Василий Арсентьевич. — По пуду в каждой, не меньше. Гриша Пятилеткин убил весной. Так что вы думаете? Полный желудок разных жуков, а мясо невкусное. А сейчас они хлебные, зерновые... Время от времени Горбаченко останавливал машину и шел к пшенице. Он уходил все дальше в поле, 75
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4