седеть борода старика оставила свободной лишь незначительную часть лица около переносья и голубых по-стариковски жидковатых глаз. На загорелой коже выделяются еще более темными пятнышками крупные рябины. — Вот кухню складываю. И столовую, — предупредил дед наш вопрос. — Чтобы ребяткам, значит, было сподручней кушать. А мы этому делу спецы. — Вы что же, каменщик? — Нет. Я ездовой в бригаде. Вот начнется страда, буду комбайнерам щи да кашу возить. Вроде как на позицию. Лошади у меня хорошие, ничего. — Откуда вы приехали сюда? — Ить сам-то я, сынок, с Тамбовщины. Ну давненько уж не крестьянствовал. Все по городам больше: печку сложить, али подштукатурить, али еще что. А вот на старости лет и потянуло, значит, к земле. Ну и что же. Пришел куда следует, дали мне комсомольскую путевку, вот я и приехал. И старуха моя по комсомольской путевке. А как же, она теперь казенных свиней кормит. — А фамилия вам с бабушкой как? — Оськины мы, сынок, Оськины. — Оськин? Так не по вас ли поселок в совхозе называется? — И то по нас. Первые мы со старухой надумали свое гнездо там свить, а за нами, глядь, и другие потянулись. Народ, он ведь что? Образец любит. Старуха у меня завела гусей, уток, кур, парочку поросят. Овечка была — баранчика принесла. А я вот, значит, ездовым. Так и живем... Беспокойная, видать, у деда душа, если заставила его некогда бросить свою Тамбовщину, проскитаться лет двадцать по разным городам и привела, наконец, почти на край света, к разливному золотому морю хлебов. И кто знает, может, это-то золотое море и виделось всю жизнь Ивану Лаврентьевичу Оськину в его беспокойных, смутных мужицких мечтах. И снова мчится машина, и снова по обе стороны от нее бегут навстречу поля и взлетают в небо ленивые хищные птицы. 74
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4