проехавшей за минуту перед тем машины. Тогда образуется в лучах заката как бы золотистый туманен,, который долго будет стоять, пока не сольется с вечерней темнотой. Раньше, помню, в эти-то часы и разливался по воздуху аромат полыни. Теперь, идя по поселку с Василием Арсентьевичем, я вдруг заметил, что ветер напоен совсем другими запахами, а полынью, как говорится, и не пахнет, хотя именно эта серебристая травка похрустывала под нашими ногами. Но, видно, пролетая над степью сотни и тысячи километров, так плотно насыщается воздух запахом поспевающей пшеницы, что ничто уж не может переспорить его. Бывало, ребятишками при первом обмолоте мы делали норы в ворохах свежей прохладной соломы, прятались там. И, когда, бывало, залезешь в рыхлую соломенную черноту, пахло вот точно так же. — Завтра вставайте пораньше. Я вам наши поля покажу, — сказал Василий Арсентьевич, прощаясь,— А теперь, вот ваша комната, спать. Помню, как в палаточный городок совхоза приехал на прицепе у трактора голубой фургон, который сначала прозвали «ГУМом», а потом более фамильярно — «Голубым Дунайчиком». Тогда это была единственная продовольственная точка. За два года вокруг фургончика вырос поселок. Поблизости к нему бойко торгуют и продовольственные и промтоварные магазины, а чуть поодаль работает столовая. Фургончик вроде уж и не нужен теперь, но колеса его вросли в землю, а сам он прочно врос в историю совхоза, сыграв в свое время свою решающую роль. Я, признаться, не ожидал, что снабжается целина так прилично. Думал, что с хлебом случаются перебои, и сахару недостача, и масло бывает не всегда. Как-никак, отсюда, от передней линии хлебного фронта, до глубоких тылов очень далеко. Коммуникации, как сказал бы военный специалист, чрезвычайно растянуты. Но и свежий томатный сок, и зеленый лук, и сахар, и халва, и свежий хлеб, и свиное сало, и чеснок, и разные консервы, и конфеты, и селедка, и, чего 68
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4