не всегда бывает в Москве, — отменная вяленая вобла — все это было в кайрактинском продовольственном магазине. У входа в столовую толпились пять-шесть грузовичков. Достаточно было войти внутрь помещения, чтобы понять, какие трудные дни переживает столовая. Рассчитанная на каких-нибудь сто человек, она вынуждена кормить сейчас все шестьсот, причем каждый торопится, спешит куда-нибудь: те — на прополку подсолнуха, те — на стройку зерносклада, те — на засыпку силосных ям. Очередь в буфете велика, но очередь к раздаточному окну — еще больше. Тот кричит, проталкиваясь через людей, что ему нужно дополучить еще сорок стаканов молока, а друзья, сидящие за столом, поддерживают его на расстоянии; тот получил две тарелки борща и теперь несет их, лавируя и расплескивая. Многоголосый шум, состоящий из шуток, досадного ворчания, а то и брани, не умещается в тесном помещении столовой. Дежурные по кухне ленинградские студентки, изысканно опоясавшись полотенцами, бегают по залу, собирая посуду. Создалось трудное положение потому, что на уборку урожая уже понаехали люди, а уборка все не начинается. Потом разъедутся все по бригадам на полевые станы и совсем опустеет столовая центральной усадьбы. А пока что крепко серчают люди, простаивая по два часа в завтрак, обед и ужин. Но вот шум, так сказать, локализовался. Все утихли, и стало слышно, как ругаются три шофера, что за крайним столом давно уж съели свой хлеб в ожидании горячего. — Безобразие! Повыгонять бы всех отсюда. — Конечно! Люди, можно сказать, самопожертво- вали, за тысячи километров приехали, а тут их и накормить вовремя не могут. — Их бы в поле, работников столовой, а то они больно зажирели. И тут пошли такие словечки и по отношению к буфетчице Маше и по отношению к повару тете Оксане, что все девушки, наверное, разбежались бы, если бы кушать хотелось чуточку поменьше. Вдруг парень, 69
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4