Вся степь словно сплошной солнечный диск — так ярко сверкает снег. —• Вот там плотина раньше была, — показывает Яков Алексеевич черенком кнута. — Заедем? Действительно, видны остатки размытой плотины. Николай Максимович лазает по ней, прикидывает, можно ли досыпать, чтобы держала воду, сколько людей для этого потребуется. Потом заехали в Тарасовку. Тарасовкой называется пустое место. Стоит там только один домик, в который колхозники по дороге из города заезжают на перепутье. Вблизи домика Мамонтов нашел колодец. Он зачерпнул воды, попробовал. Вода ничего. Грубовата, но пить можно. «Где-то здесь и придется ставить центральную усадьбу», — подумал директор совхоза. Потом заезжали на Сергиевскую заимку, там тоже нашли родничок, которого, по словам Якова Алексеевича, хватит человек на тридцать, на сорок. И снова трусит лошадка, снова снега и снега вокруг. А Мамонтову так не терпелось увидеть хотя бы клочок земли, той земли, в которую никогда не вгрызалось железо, той земли, в которую никогда не кидали тяжелых пшеничных зерен. Теперь скоро. Земляки встретились Сорок шесть лет назад восемь воловьих упряжек выехали из Чаплинки, что близ Екатеринослава, нынешнего Днепропетровска. По широкому пыльному шляху мимо серебристых пирамидальных тополей, мимо голенастых аистов, стоящих на крышах, мимо глубоких криниц с ледяной прозрачной водой, мимо плетней, усаженных горшками да крынками, медленно пропылили упряжки. Восемь семей покидали родное село, милую сердцу Украину. Не хватало хлеборобам земли, а тут прошел слух, что далеко-далеко, за Доном-рекой, за Волгой-рекой, за Уралом-рекой, лежат немерные, непаханые земли. Сколько распашешь — все твое. И вот в тысячах верст от Екатеринослава, в безлюдной атбасарской степи, близ реч12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4