сугробов вровень с крышами. Вокруг каждого дома прокопаны узкие траншеи, чтобы можно было пройти. Между окнами и снежной стеной промежуток не больше метра. В хатах поэтому зеленоватый полумрак, особенно если войдешь с яркого весеннего солнца. В каждой хате здоровались, не спеша рассаживались, заводили разговор, что вот-де весна задерживается, что пора бы уж таять снегу, а то оттягивается пахота. И тут удобно было Николаю Максимовичу вставить, что приедут скоро новые пахари, а жить им негде, так нельзя ли договориться, хотя бы человека три пустить на постой. Но колхозники давно знали о приезде новых людей и от председателя и от парторга, а главным образом из газет, так что Мамонтов напрасно начинал разговор издалека, колхозники соглашались сразу. — Пустить пустим, отчего не пустить. Только понравится ли москвичам да киевлянам в наших беловодских хатах? Пол-то ведь земляной, еда — картошка, сало да молоко. Хлеба, конечно, вдоволь, а разносолов разных не будет. А оплата — семь рублей в сутки и за ночлег и за еду. — Хорошо, хорошо, — радовался Мамонтов. — Значит, сколько к вам записать? Троих? — Давайте троих. Не замерзать же им, сердешным, среди степи. Когда обошли все хаты, оказалось, что люди будут размещены полностью. Теперь можно и на участок, посмотреть, что там, как там. ...Неутомимо бежит невзрачная лошаденка. Шерсть на ней местами потемнела, взмокла. А Яков Алексеевич подергивает да подергивает вожжи: — Но-о, милая! — Пусть шажком пойдет, — говорит Мамонтов. — Устала. — А она не пойдем шажком, — отвечает Яков Алексеевич и бросает вожжи. Лошадь продолжает трусить. У Мамонтова начинают болеть глаза: очень уж много солнца вокруг. п
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4