"Боже мой! что я сдѣлалѣ! сказалѣ онѣ: вЪ какое состояніе привела васѣ моя неосторожность! Простите меня, ради Бога простите! Я самѣ вѣ отчаяніи." СказавЬ это, сѣ видомЪ глубокой горести онѣ бросился цѣловать мои руки. Ахѣ! я ии- какЬ не могла подозрѣвать, чтобы вѣ знакахъ его сожалѣнія было что нибудь неблагопристойное. Но кто единственно занималъ мою душу, отецЪ твой вошелЪ вЪ самую ту минуту, и вообразивЪ, что онЪ засталЪ меня вЪ обЪятіяхЪ вѣроломнаго своего друга, кинулся на него сѣ обнаженною шпагою. $ Злодѣй !. ., но т ы безоруженѣ, . . Поди Iисчезни! Гнусное сердце твое не достойно моего мщенія. Умри оптѣ руки подобнаго шебѢ злодѣя!"—Онваль хошѣлЬ говорить, "Поди вонѣ!" сказалѣ Верванѣ:: не оскверняй моего дому! А вы, сударыня, (продолжалъ онѣ, взглянувЪ на меня еЪ такимЪ видомЪ ,. который одіравилѣ ядомЪ душу мою) вы не такЪ больны , какѣ мдѣ сказали. Теперь вижу, для чего вамѣ надобно было уѣхать изЪ театра." Оскорбленная такою ужасною несправедливостію, я хотѣла отвѣчать ему еѣ жа- ромѣ;- хотѣла осыпать его упреками. Онѣ не далѣ мнѣ времени. "Перестаньте, сударыня :■ гордость не прилична вѣ такомѣ положеніи. Взгляните на себя , вѣ какѳмѣ вы безпорядкѣ! Перезѣ десять минутѣ будетЪ 7°
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4