167 элементахъ. А это уже значитъ, что какъ-бы возвышенны ни были идеальныя построенія, они никогда не выведутъ насъ за предѣлы обусловленнаго нашей организаціей опыта и не откроютъ вамъ пути въ область трансцендентнаго. Въ другомъ мѣстѣ Ланге выражается еще рѣшительнѣе: разсуждая о религіи, онъ прямо говоритъ, что „всѣ созданія творчества и всѣ откровенія ложны, какъ скоро мы станемъ ихъ измѣрять въ ихъ матеріальномъ содержаніи масштабомъ точнаго познанія“. Но тогда какое же значеніе могутъ имѣть для насъ всѣ эти завѣдомо фиктивныя созданія нашей фантазіи?—Ланге отвѣчаетъ на этотъ вопросъ цѣлымъ рядомъ разсужденій, общій смыслъ которыхъ тотъ, что мы должны признавать идеалы философіи, искусства, нравственности и религіи не ради ихъ содержанія (хотя и оно не безразлично, какъ это мѣстами пытается доказать философъ), а ради того глубокаго нравственнаго и эстетическаго удовлетворенія, которое доставляетъ намъ самый процессъ ихъ созданія, а также ради того возвышающаго и облагораживающаго вліянія, которое они оказываютъ на насъ своею прекрасною формою. Пусть не только поэтическіе, но даже религіозные идеалы окажутся не болѣе какъ миѳами:— мы должны принять ихъ, такъ какъ оии прекрасны, и такъ какъ опи образуютъ для насъ тотъ міръ, „въ который мы можемъ удаляться отъ ограниченности нашихъ чувствъ, и въ которомъ мы находимъ истинную родину нашего духа“ . *) Литературно-философская дѣятельность Ланге не прошла безслѣдно для новѣйшей философіи. Значеніе этой дѣятельности опредѣляется прежде всего тѣми результатами, къ которымъ привела предпринятая философомъ критика матеріализма. Эта критика была такъ блестяща и такъ сокрушительна, что о возстановленіи традицій прежняго, вульгарнаго матеріализма теперь не можетъ быть и рѣчи. Еще осязательнѣе сказывается вліяніе Ланге въ томъ живомъ интересѣ, ^ который онъ возбудилъ у современниковъ къ ученію Канта. Страстный призывъ геніальнаго публициста-философа возвратиться къ традиціямъ Кантовской философіи имѣлъ своимъ результатомъ то, что за послѣднія десятилѣтія создалась цѣлая литература, посвященная ея спеціальному изученію. Помимо чието литературнаго интереса, это движеніе въ сторону Канта имѣло еще и то значеніе, что, благодаря повторному и болѣе тщательному, чѣмъ прежде, изученію великаго философа, онъ былъ теперь понятъ гораздо глубже и всестороннѣе. А это, въ свою очередь, привело къ тому, что съ результатами критической работы Канта въ области теоріи познанія стали считаться уже не одни только философы, но и представители положительнаго, естественно- научнаго знанія. Достаточно назвать имя великаго естествоиспытателя Гельмгольца, ставшаго (правда, независимо отъ Ланге) по вопросамъ теоріи познанія на точку зрѣнія критической философіи, чтобы убѣдиться, насколько жизненнымъ и глубокимъ въ этомъ отношеніи оказа- '■') Въ примѣръ, а также и въ подтвержденіе всего оказаннаго, Ланге приводитъ поэзію Шиллера. „которая съ самой благородной строгостью мысли соединяетъ и самый высокій подъемъ надъ дѣйствительностью", и „которая есть изліяніе истинно религіознаго возвышенія духа къ чистымъ и невозмутимымъ источникамъ всего того, что человѣкъ когда-либо почиталъ какъ божественное и неземное".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4