Он не хотел оправдываться. Он хотел объяснить. Оправдываться — это унижаться. Объяснить — это разговор равных. Ему просто не дали времени подумать. Ему не хватило буквально минутки раздумий, оценки, отстранённости. Он даже не успел понять своих прав во всей этой пёстрой кутерьме. Признаться. Даже роль свою он не мог воспринимать без суфлёра. А потому мыкался бестолково по сцене, не зная, куда деть такие неуклюжие руки и как вести себя в ожидании реплики. А сцена меж тем сжалась до размеров однушки, а рампа угорела до размеров монитора, одноглазо сутулившегося на старом столе. В оркестровой яме затихла медь, задули свечку в суфлёрской будке, и режиссёр, если и присутствовал, то сидел в тёмной ложе на зрительской половине за занавеской, невидимый со сцены, и подсматривал, наверное, ухмыляясь бездарности статиста. А быть может, лихорадочно правил сценарий. Но труппа этого точно ни знать, ни видеть не могла. А вполне вероятно, режиссёр наверху, и от ваг к его рукам идут невидимые верёвочки. И ощущение чужой сопричастности стало таким невыносимым, что он даже запрокинул голову вверх и внимательно посмотрел на пожелтевший потолок, но ничего, кроме невнятных теней вдоль ухабистого шва руста, разглядеть не смог, а потому снова сосредоточился на мониторе. Точно свет, исходящий из плоского компьютерного нутра, мог осветить и его замёрзшую душу. Самое страшное, что и сейчас он не знал, по той ли тропинке пустился на развилке и не соединятся ли эти тропки в какой-нибудь ловчей яме. Или в краю, где еды и солнца будет вволю, не надо решать задач по благородству, а просто можно жить, не мучаясь ни совестью, ни выбором. 267
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4