перестал различать уличный абрис. Пейзаж задушила ночь. Иногда, когда гас монитор, он вздрагивал, зачарованно вытягивал руку и слегка шевелил мышку. Потом закуривал, подслеповато нашаривая зажигалку в тёмной яме под монитором. Снова застывал, освещённый конусом света. Клавиатуру так и не тронул. Прошёл час-полтора. Стараясь как-то разорвать свою беспомощность, затеял ходить по комнате. То по диагонали, то виража в коридор и возвращаясь обратно затейливой траекторией. Наскучило быстро. Открыл холодильник и достал тёмную бутылку. Крутнул крышку и с удовольствием хлебнул горьковатого холодка пива. Не прояснило, не помогло. Хотя... Теперь, как ему показалось, он всё же знает, о чём писать. Так его видеть и слушать не хотели. Поэтому он твёрдо решил изложить всё в письменном виде и отослать, пока совесть и страх не успели запретить любые коммуникации с адресатом. Ей придётся дочитать до конца. Читая, она больше не сможет его перебивать. Она обречена знать правду. Он потёр руки и принялся просеивать единственные и трудные слова. Первые. От них зависит многое. Они должны цеплять и удерживать. Они должны кричать и быть ласковыми. Они должны быть суровыми и по-мужски твёрдыми. Они должны быть горькими и настоящими. Беда в том, что практиковался в эпистолярном жанре он совсем редко. Да, сложно быть таким... удалённочестным. Сложно. Он знал, что рассказ должен захватить, удержать. Его обязаны понять. Хотя бы понять. О прощении и примирении он и не мечтал. Не прокляли — и то ладно. А там куда кривая вывезет. Время покажет. 266
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4