Председатель, хапнувший под занавес последней мировой лейтенанта, был знаменит тем, что когда-то, когда ещё офицерам табельное разрешали на дом, перестрелял всех лягушек в местном пожарном пруду. Под старость его совсем разжижило, и он, выполняя брежневский наказ экономить электричество, сидел вечерами при свечах, самолично отливаемых им из сала, отчего в сумерках под окнами конторы странно воняло прогорклыми шкварками. Днём же, при свете, его лысый, огуречной формы череп чаще мелькал на площади и в деревенском магазине, где он тысячный раз рассказывал бабам, как по молодости охотился со скуки на медведя в чахлом таёжном гарнизоне в Уссури. При этом он горячился, размахивал, как на митинге, зажатой в горсти сетчатой шляпой с вытертой лентой, и ей же стирал выступивший на лбу рассол. Словом, председатель был самый обычный, и портило его только одно: он любил говорить речи, причем подолгу и цветасто. Но это входило в его обязанности, случалось нечасто и по праздникам, а потому благодушно прощалось пастырю народом. Ветеринар считался важным человеком на селе, кастрировал поросят, лечил многочисленных овец и осеменял коров, приходя с розовой склянкой по первому зову хозяек. Фигуру имел сутулую, одежду носил мешковатую. При разговоре прятал глаза, а по выходным очень тихо и стеснительно пил горькую, ныкаясь в колхозной весовой или в лебеде за навозным отстойником. Про него говаривали, что он, ко всему прочему, еще и наркоман. Но я не помню ничего, подтверждающего это, разве лихорадочные глаза и вечно блестящие растерянные губы. Поскольку системных в то время особо и не было, а ветеринара любили, деревенские наперебой жалели его 233
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4