состоящим из допусков и оговорок, по определению. Он всегда сильней простых людей. Человеческое в ипостаси Бога-Сына может взять верх только кратковременно, как в сцене распятия Иешуа. Дальше Бог просто обязан победить человеческую слабость. Иначе он не будет самим собой. Близость Иешуа и Мастера скорее близость видовая. Но она совершенно отсутствует на уровне сознания. То, что автор более-менее отождествляет себя со своим героем, давно никем не оспаривается. Это абсолютная аксиома. И в фигуре Мастера Булгаков вывел множество автобиографических деталей. Следовательно, соединяя Мастера и Иешуа, мы ставим на один уровень с ними и самого Михаила Афанасьевича. Ведь так получается? Безусловно, Иешуа в большей степени человек. И Сын Человеческий. Но всё же он в неменьшей степени и Бог. Разве Булгаков мог не знать об учении Триединства? Если бы речь шла о Хлебникове или Белом, я бы ещё как-то мог бы поверить в авторское приближение к Богу. Да и то с большой натяжкой. Но я не могу допустить, чтобы сын профессора Киевской Духовной Академии был столь самонадеян, что отождествил бы себя с Богом. Да, в образе Иешуа Га-Ноцри много живого, человеческого. Присутствуют даже моменты слабости. Так и должно быть. Иешуа прежде всего человек. Но всё же писателю рисовать самого себя равным Иешуа... Это, знаете ли, несколько самонадеянно. Иешуа уже состоялся как бог. А писатель только надеется им стать, если хватит сил. Иешуа смог подняться до высот бога, только преодолев страх. Ни Мастер, ни сам Булгаков этого не смогли. Страх сломил их самих. Понятно, что в романе много аллюзий, параллелей, сложных многоуровневых планов. И говорить о полном совпадении, совершенном соответствии немыслимо. Это так. Но ведь в романе (точнее, в критической литературе, 218
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4