И царский дворец, как и Пётр, возвышается над стихией. Александр I - потомок, последователь Петра. И стихия над ним вроде бы также не властна. Но... Во дворце. Сама фигура правящего царя скорее инфантильна и уж точно лишена всей той мощи, той воли, что отдана автором Петру I. Потомки не ровня Великому Предку. Правящий царь не ровня Петру. Город враждебен Александру. Но именно потому, что город из одного легендарного измерения с Медным Всадником. Правящий же царь принадлежит миру людей, а не легенд. У Хвостова дом и близких ищет старик. У Пушкина — молодой Евгений. То есть если у Хвостова потоп лишает надежд на будущее старика, то у Пушкина стихия губительна для поросли, для молодых. Сам Евгений — фигура блёклая. Если взять для сравнения черновики и чистовой список «Медного всадника», то явственно видно, что образ Евгения «затирается», обесцвечивается. Евгения лишают всякой индивидуальности. Он «где-то служит», беден и, собственно, разумом и гением не блещет. Евгений — олицетворение общей массы. Да, он дворянин. Но дворянин выродившийся. Его типаж скорее подошёл бы фигуре мещанина, чем дворянину. Но именно таков и есть представитель основной массы населения Петербурга. Таким образом, Город, построенный по прихоти Петра Великого, является городом-призраком, губительным для всего живого. Только мёртвый бронзовый Кумир чувствует себя комфортно в нём. Город смертелен даже для такого устойчивого к любым потрясениям пласта населения, к которому принадлежит Евгений. Великий Город для Великих Людей. Любая попытка приобщиться к легенде, к мифу без убедительных на то оснований губительна для дерзнувшего человека. В Петербурге можно благополучно жить. Но для этого надо быть или некой посредственностью, неким планктоном, или гением. Любая 215
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4