стантина Николаевича «.. .лишь изредка рыбарь к товарищам взывает, / Лишь эхо глас его протяжно повторяет / В безмолвии ночном». Это стихотворение Батюшкова заканчивается словами: «Здесь тлеют праотцев останки драгоценны: / Почти их гроб святой». Само стихотворение рисует запустение, смерть, забвение: «Где вы, отважные толпы богатырей, / Вы, дикие сыны и брани и свободы, / Возникшие в снегах, средь ужасов природы, / Средь копий, средь мечей?» У Пушкина вступление к поэме заканчивается выражением надежды на то, что силы природы «не будут тревожить вечный сон Петра». Да и творение Петра-градостроителя, в отличие от забытых шведских витязей Батюшкова, вопреки всему, всё же вознеслось над болотами и вековыми лесами. И живо. Хотя связь с текстом Батюшкова и намекает на искусственность, противоречие канонам мироздания самого этого существования. Тут же можно и вспомнить стихотворение 1821 года Боратынского «Рим», где «... как призрак-обвинитель, / Печальный предстоишь очам твоих сынов?» «Петербург» 1818 года Вяземского, где «Я вижу град Петров чудесный, величавый, / по манию Петра воздвигшийся из блат» с его пафосом и Петром, «ещё живым в меди красноречивой», где медный император «царствует ещё над созданным им градом» очень точно повторён Пушкиным во вступлении. Пушкин только несколько ускорил, усилил картину, придав ей ярко выраженную зрительную вертикаль. У него город не «воздвигается», а «возносится». «Разговор 7 апреля 1832 года» Вяземского, где автор говорит о нелюбви к притворству и неискренности, перекликается со строчками «Медного всадника»: «Люблю тебя, Петра творенье» и т.д. Судите сами: «Я Петербург люблю, с его красою стройной, / С блестящим поясом роскошных островов, / С прозрачной ночью — дня 199
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4