VI. Ты говоришь, братецъ, что тяжесть доли и житья русскаго духовенства не только угнетаетъ само духовенство, но и чувствуется лицами свѣтскими. Я самъ, другъ любезный, недавно читалъ творенія Некрасова и заучилъ одно мѣсто изъ его стиховъ, гдѣ онъ такъ характеризуетъ житье-бытье мужицкаго попа: „Напутствуешь усопшаго И поддержать въ оставшихся По мѣрѣ силъ стараешься Духъ бодръ. А тутъ къ тебѣ Старуха—мать покойника, Глядь, тянется съ костлявою Мозолистой рукой; Душа переворотится, Какъ звякнутъ въ этой ручейкѣ Два мѣдныхъ патака! Конечно дѣло чистое: За требу воздаяніе— Не брать—такъ нечѣмъ жить, Да слово утѣшенія Замретъ на языкѣ И, словно, какъ обиженный Уйдешь домой". Все это, душа моя, какъ есть святая правда. Талантливый стихотворецъ воспроизвелъ и изобразилъ картину быта сельскаго духовенства такъ, какъ лучше нельзя. А ты, другъ мой милый, къ этой картинѣ присовокупляешь еще другую сторону, темную и безотрадную, въ нашей долѣ: высокомѣрный взглядъ на духовное лицо тузовъ фабрикантовъ, самодуровъ купцовъ, несерьезныхъ помѣщиковъ, алтынныхъ чиновниковъ, пьяныхъ мѣщанъ и ремесленниковъ. Всего и этого отрицать не стану. Но вотъ съ чѣмъ никакъ не могу согласиться. Ты говоришь, что тяжесть доли сламываетъ нерѣдко крѣпкую бурсацкую натуру и доводитъ до нравственнаго паденія духовныхъ лицъ. Мнѣ кажется, въ тяжкой долѣ мы и должны быть высоки. Человѣкъ по107
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4