Онъ весь былъ струпъ и весь болѣзнь! И не слыхалъ въ своемъ смятеньи, Ни чистыхъ, звонкихъ голосовъ, Ни словъ отъ коихъ сердце т а е т ъ . . . Кругомъ сіяла тишина; Но въ немъ кипѣлъ огонь, какъ буря, И страшный тотъ огонь былъ — стыдъ Онъ не былъ чистъ еще для неба! И, въ чувствѣ сей нечистоты, Ни кѣмъ немучимый, терзался. . . Такъ прокаженный сынъ земли Въ себѣ самомъ перегараетъ, Доколѣ въ немъ истлѣетъ грѣхъ . .. Но, между тѣмъ, на синемъ сводѣ, Зарю златую зажигалъ Младый, прелестный Ангелъ утра. Пробудный вѣтръ дохнулъ землѣ И стали просыпаться грады И закипѣла въ шумѣ жизнь. . . . Меня какой-то голосъ тайный Увлекъ въ земное бытіе. Но на моихъ устахъ душевныхъ Осталась сладость отъ небесъ! 125
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4