такѣ сказать, словеснаго орангутанга отЬ истиннаго человѣка, черту . подлЬ которой всякая обезьяна должна сказать себЬ: попріиз иііѵаі захотѣли онЬ умствовать. ВЬ продолженіе нЬсколькихЬ столЬтій грубая ихЬ душа (если позволено какую-нибудь душу полагать вЬ орангутангЬ) достигла мало по малу до возможнаго для обезьяны совершенства , но желая идти далЬе, какЬ ракЬ поползла наза дѣ. Обезьяны отнюдь сего не примЬтили:—бредѣ свой почитали онѣ умствованіемѣ , и всякой вздорѣ, какой только приходилѣ имѣ вѣ голову, выдавали за важное открытіе и неоспоримую истину. Все имѣ не нравилось , все хотѣли перековеркать, и вижжали отЬ досады, чувствуя себя не вѣ силахѣ вселенную вѣ верхѣ дномѣ опрокинуть. Орангутанги присвоили себѣ названіе философовѣ. ПосмотримЬ теперь, вѣ чемѣ состоитЬ великая ихЬ премудрость. Орангутангскій философѣ долженъ бытъ также отличенѣ отЪ нефилософа, какѣ зеленая мартышка отЪ пифика сЬ бѣлою бородою; онѣ презираетъ всѣ обязанности, не имѣетѣ ни страху , ни надежды, и боится только одной висѣлицы; осмѣи- ваетЬ всё то, что человѣческимѣ благоразуміемъ и опытностію признано за нужное, полезное и священное; что возвышало и дѣлало щастливыми не только людей , но нѢкоторымЪ образомЬ и самыхѣ словесныхѣ обезьянѣ; единственнымъ своимЪ законоі5р
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4