b000002542

ня, как это Есенин, не побывав в Персии, мог так ека- зать о ней. — Не обязательно убить старушку, чтобы написать «Преступление и наказание». Домышляет... на то и та- лант! Но что это? Неужели темнеет? Тоня спрыгнула с развилка и только сейчас почувст- вовала, как хочется есть, голова даже кружится. Но нельзя было сознаться и уйти домой без черемухи. Тоня складывала в букет ветки еще нерасцветшей, завтраш- ней, как они говорили, черемухи, и заметила: Анатолий что-то отшипывает в кармане и кладет в рот. . — Что у тебя? — Булка. Хочешь? Они возвращались, аппетитно жуя эту первую попо- лам разделенную булку. Город встретил их огнями. В киоске, у входа в парк, гіродавали яблочный сидр. Толя взял по кружке. Сели на скамью. От ветвей падали на дорожку мягкие тени, и вся аллея, залитая латунным светом луны, казалась бесконечно длинной и таинственной. Становилось про- хладно. Они плотнее прижались друг к другу. Все реже звучали слова. Радиола донесла обрывок песенки: Что наша нежность была не дружба, А настоящая любовь... — А может, это про нас с тобой, — шепнул Анатолий, и вдруг крепко обнял. Надо бы отодвинуться, сказать что-то сердитое, — но трудно, невозможно сделать ни то, ни другое. Весело и жутко кружилась голова, как в детстве, когда она ката- лась на «гигантских шагах»: только бы удержаться, не разбиться о столб... Только бы выдержать, не уронить голову ему на плечо. — Значит. ты меня все-таки немножко любишь? — Вот еше, откуда ты взял? — А не любила, разве позволила бы поцеловать себя? — Ой, Толька, я и не знала, что ты способен задавать такие хитрые вопросы. — Я и сам не знал, на что способен. — Они помолча- лй. — Тоня, взгляни на небо и загадай созвездие. — Готозо!