b000002542

можно. Он ведь тоже живет по правилу: «Все или ни- чего». В директорском кабинете тепло и уютно. Есть насто* ящий монументальный- диван с валиками и высоченной спинкой. Но забираться на него с ногами рискованно — сразу уснешь. А вдруг где-то что-то случится, и ей по* звонят. Час, другой, третий. Тоня раскрывает Толькины пись- ма — единственное, что может прогнать ее сон. «Многое можно отдать хотя бы за то, чтобы увидеть знамя Победы над рейхстагом. И мы многое отдали, — и мы видели его! Сейчас вечереет. Я подхожу к раскрытому окну и гляжу на исполин- ское фиолетово-пурпурно-оранжевое вздыхающее заре- во, — это горит Ьерлин. Я знаю, что за этим последним заревом — моя новая, по-иному, чем в ранней юности, прекрасная и полно- ценная молодость, что это изрыгает огненное дыхание издыхающий дракон, столько долгих ночей и дней тяго- тевший над нашим счастьем. С кажДым днем все ближе наша встреча. И до смер- ти хочется, чтобы мы пришли к ней незапятнанными н честными». «Главная и, пожалуй, единственная причина, застав- ляющая меня страдать от затянувшегося возвращения на родину, это ты. Это твое большое человеческое чув- ство, это сознание, что твои годы проходят на основании законов природы быстрее моих, что за каждый день, проведенный нами вместе сейчас, можно отдать десяток преклонных лет». Сколько писем, сколько мечтаний о яркой, радостной послевоенной жизни! Теперь, когда она перечитывает все по порядку, за- мстно, как изменялся тон его писем. А может, и 'Голька менялся? Сейчас он другой. Где его беспечная студен- ческая самоуверенность? Где безоглядная вера в свою звезду? ^ Незаметно для него самого вера превращалась в па- Дежду. И вдруг краешком — нотки сомненья. «...Ты преуспела. Кто-то сказал, что наука своим упоительным ядом отравляет ночной покой и уносит мо- лодость. Не потеряй, моя дорогая, чувства меры. Бере-