b000002542

Минута большого счастья способна возместить чело- веку целые годы страданий. Одну из таких минут дове- лось пережить Тоне в бессонную ночь, которая запом- нится навсегда — ночь перед Днем Победы. — Антонина Миха ПОСЛЕДНЯЯ У дверей кабинета литературы сто- ПОХОРОНКА ит Новелла, кивает: «Подойди!». С нею рядом — доцент Нарциссов, несколько располневший, но все еще интересный, осо- бенно в профиль. Новая западница Алла Николаевна нашла, что тяжелый, никелевой седины висок доцента гармонично сочетается с черной подкрашенной бровью и морщиною в уголке глаза — «мужской шарм». — Замечталась? — Новелла обнимает подругу за плечи. Нарциссов кланяется. Он доволен: Новелла Ярос- лавна, недавняя переводчица Н-ской части и нынешний лаборант, относится к нему куда приветливее, чем до войны студентка Новка. — Вы тоже не очень скучаете, — ответила Тоня. — Валерий Дмитриевич вспоминает эпизоды из сво- ей глубоко тыловой жизни... Нарциссов с видимым удовольствием берет слово: — Представьте себе, Тонечка, завкафа общественных наук, эдакого дуба, который только и думает, как бы тебя придавить. Мы спорим, он придирается к моей лек- ции о символистах. Тогда я завожус ним такой разговор: «Ну хорошо. А Льва Толстого вы любите?» — «Тол- стого?» — Тут он, наверное, вспоминает заголовок статьи «Толстой как зеркало русской революции» и твердо от- вечает: «Люблю». — «Ну, а Наташу Ростову?» — «Угу». «Андрея Болконского?» — «Да». «Да?Ь> Так он же тот самый, кого мы расстреливали в одна тысяча девятьсот семнадцатом году», — говорю я ему, и это уже такой кляп, которого он ни проглотить, ни выплюнуть не в со- стоянии. — Ну, это, по-моему, софистика, — нахмурилась То- ня. — Ваш проработчик примитив, допустим. Но ведь вы тоже упрощаете. Андреи Болконские переходили тогда на сторойу революции. — Девочка, только не читайте прописей, я это в шко- ле проходил. Блок перешел, Алексей Толстой сомневался.