b000002542

далекое наивное прошлое, я все еще помню его светлой памятью сердца, той самою, которая сильней «рассудка памяти печальной». Не всякая откровенность сближает. Но для Тони ис- кренность подруги отражала завидную красоту еедуши. Письма пока еще приходилось получать до востребо- вания. И Тоня выкраивала полчаса, чтобы сбегать на почту за ежедневной «порцией лирики», которая для ее жизни значила не меньше, чем порция продуктовая. С тоской заглядывала она в окошечко, вытягивала шею: не пропустила ли девушка треугольничек? Письма шли теперь все гуще. Она читает их тут же, на ходу. Толькины ласковые слова точно отрывают ее от земли,— ступает легко и быстро, чуть отталкиваясь от тротуара. Она чувствует себя обладательницей самого дорогого на свете состояния: близкого с ч а с т ь я ! Ощущение счастья жило где-то совсем рядом с еже- дневною спешкой и тревогой за Анатолия. Тоня закры- вает глаза, представляет его сегодняшнего, каким он на карточке, с автоматом в руках, и от этого кружится го- лова... — Вы что же не здороваетесь, уважаемая? Очнулась. Она уже в институтском дворе. Перед нею сам директор. — А почему я должна — первая? В порядке чинопо- читания? — Ишь, какая строптивая. А ведь я к вам в гости пришел. И вот — дожидаюсь. «В гости? Зачем ему?» — насторожилась Тоня. Приземистый, плотный, еще молодой — ему не было и сорока — кандидат педагогических наук, Иван Андре- евич Бычков походил скорее на хозяйственника, чем на ученого. Так оно, в сущности, и было. Он чуть ли не из- под земли доставал стройматериалы для восстановления института, запросто ладил с прорабами, труднее — с пед- коллективом. Вера Сергеевна говорила, что любезен он только с сотрудницами, которым меііьше тридцати. Директор внимательно осмотрел Тонину комнату. Сырые стены, потолок. Разрушенная печь — запустение. — Ну, я вижу, прав Бобров. Вы настоящий научный работник. — Почему?