b000002542

Панна тонкими своими пальцами сжимает виски. — Вечно ты, Захарыч, с примерами, — недовольн говорит Кузьмин и закуривает. А завклуб мой постоял, помолчал немного и к столу отошел, подшивки листает. Я поворачиваю ручку настройки. «...наши войска, развивая наступление, вышли на Одер...» Все молчат. Слышно даже, как потрескивает фити- лем наша лампа «катюша», сплющенная с конца сна- рядная гильза — да каждый знает. «... с ходу форсировали его и движутся к логову фа- шистского зверя...». Я слушаю Левитана, быстро, сокра- щая слова, записываю. Барбара глядит на меня, по-дев- чоночьи улыбается и вроде светится вся, как светлячок. С чего бы? Потом — снова музыка, и женский голос, глухой такой, ресторанный, какое-то польское танго: «Бо я мам тебе, ты — мне, я кохам тебе, ты — мне, и нам выдвое не может быть зле...» Солодовников забрался на печку. В углу, подстелив подшивки, спит Захарыч. Подполковник с панной куда- то вышли. А мы сидим и улыбаемся, и говорим, гово- рим, говорим. Наутро нам двигаться дальше. Панна,* замечаю, одер- гивает дочку: что это, мол, с солдата глаз не сводишь? Офицерам- бы улыбнулась! Потом все вместе разгляды- ваем фотографию Барбары, красивую такую, с зубчи- ками. Так и не попросил на память. Не смог! Вот она рядйм, иноземный цветок, Барбара, глядит на меня, и почти любит (и я тоясе), но понимает (и я тоже), что нам страшно далеко друг до друга:за нас — одна эта единственная встреча, а против — война, раз- лука, национальность, гражданство... Как до соседней планеты. Но Барбара — что ж, это так. Голубой сон в блинда- же, печаль и тоска солдатская. А Тоня — это и родина, и семья, если доживу. Вот адрес ее стрельцовский забыл. После контузии ни одного адреса не помшо. Запрашивал. «Не проживает». Тонь, ну где ты? 0 , звездочка любви моей, ты берегла меня От темных и слепых страстей, от их огня. Война косою солдат косила и вкось и вкривь, Но ты со мною была, светила — и вот я жив.