b000002542

любленного, светлоголового круглолицего парня с ма- леньким пухлым ртом. Так же, как прежде, оглянется на него тетка за разговором, и вроде подобреет глазами. И Тоня вот так поставит карточку. И кто знает, сколь- ко еще жить ей бесцветной жизнью одинокой старой учи- тельницы... Лучше бы Толька обидел ее когда, причинил зло. Может было бы легче смириться с потерей. Но образ Анатолия в ее памяти каждый день, каждый час их не- долгой жизни сияет такой чистотой и светом! Было счастье. Нет, нельзя примириться с мыслью, что Тольки нет. Он не может, не должен погибнуть. Пусть не для нее, но он должен жить, должен ходить по этой земле... Он создан жить. ...А, может быть, он и впрямь жив, только не для нее, потому и не пишет? Остается только эта надежда. Когда освободят горо- док, где живет его мать, Тоня узнает. Мать ответит. Не может промолчать, она тоже ведь женщина. Не может Толька, с кем бы он сейчас ни был, промолчать, не написать родной матери... Долго еще Тоне вслушиваться в густой волнующий голос диктора, ходить в Стрелецкую среднюю школу — то по снегу в стоптанных валенках, то по лужам в туф- лях, полученных уже здесь по ордеру, а еще собирать в отодвинувшемся от города лесу сучки и щепки, а потом читать лекции в госпиталях... Долго сокрушаться и от- чаиваться, пока услышит, что освобожден городок ее Анатолия. Как это много в дни войны — знать, куда написать, иметь эту возмож- ность! Однако и первое и второе и третье Тонины письма возвратились назад. Всякий раз на левой стороне конверта чьей-то рав- нодѵшной рукой выведено два слова: «Адресат выбыл». Может. послзть еще на имя Аськиной мамы? Освободили Сосновск. Может быть, Толька станет искать ее там? И она пишет профессору Боброву, что помнит и любит институт, но учиться не будет — окон- чила в эвакуации. И на всякий случай — свой адрес. Если что — Павел Михайлович вспомнит, сообщит, он хорошо к ней относился.