b000002542

Было совсем еще рано. Город встретил возвращаю- щихся беженцев непривычным молчанием фабричных корпусов. Вернее, это не корпуса, а обугленные красные коробки. А вот, наконец, их домишко. Сруб подгнил. Стекла от бомбежек повылетали, ставни заколочены. У калитки их встретила тетка Прасковья. Она все та же, только еще суше, прямая и высокая, как подсол- нух, губы поджаты, глаза угольно черные, так и жгут. Истинно фанатичка-раскольница, проводящая время в постах и молитвах. Нет, она не-несла Тоне писем, как это было в начале войны. Никакого письма нет. Ни ей, ни родителям. Послед- няя ниточка, надежда, на которой держалось так мно- го, — оборвана... Хотелось выть от тоски, и даже убежать из этого города, когда-то родного, милого, где в каждом уголке осталась частица ее души, неузнаваемого, испоганенного врагом. Может быть, дороги нам из прошлого не места и не люди, а светлая радость чувства, рожденная памятью. Здесь было надругательство над памятью сердца. Луч- ше бы Кленовы не возвращались, не видели роднбй го- род таким, сегодняшним, и он остался бы навсегда в памяти зеленцм, шумным, рабочим, каким виделся во все годы разлуки. Конечно, Тоня, как и все, будет с утра до ночи рабо- тать, чтобы возродить город, но того, прежнего, дорогого с детства, уже не будет... Останется горечь и ожесто- чающая душу ненависть к фашистам, к этой сволочи, которая, уходя иЗ чужого города, старалась как можно 1 больше напакостить. Теперь Тоня очень боялась потерь. С тревогой смот- рела на мать, на Витальку, на тетку Прасковью. Есть еще что и кого терять. И, может быть, ждет еед^ Тоню, такое же одиночество, требующее стойкости фа- натичной, на которое обрекла себя тетка Прасковья. Говорят, тетка была красавицей. Жених ее пропал без вести в гражданскую, и сколько потом ни сватались, за- муж не пошла. Так и жила с Кленовыми, в отдельной комнате с высокой пышной постелью. На комоде, на белой кружевной салфетке и сейчас стоит портрет воз-