b000002542

йзводстве. й они страшнее, куда страшнее, чем пустое место». Когда Тоня проснулась, в комнате В ЛУПУ уже сидела соседка Евдокия Его- ВРЕМЕНИ ровна, «балакала» с матерью. Она приносила по утрам отцу парное молоко. В ее руках безостановочно ходят вязальные спи- цы. Всегда при ней. — Что-то ты вчера пришла расстроенная, Тоня? На ночь я не хотела спрашивать, — тревожится мать, всмат- риваясь в лицо дочери. — Да ну их! Такие у нас учителя сговорчивые. — Вот я ж это и кажу, — подхватила Евдокия Его- ровна. — Иду я вчера через ваш двор, а пара эта, как их, Жорж и Мура, полено перепиливают. Жорж его рас- колол и просит: «Мура, давай отнесем в комнату». А та: «Я устала! Отнеси сам». А он: «Ну, Мура, у меня темпе- ратура!» Поглядела я на них, а сама думаю: «Да мы с моим Кузьмой, - если выйдем работать, так он со всех сил старается, чтобы мне меньше осталось, а я — чтоб ему полегче. Так, не оглянешься, и спроворим». Сыны подросли. Тоже, на нас глядя, стараются, уважают. Тут нас в скорости и раскулачили. А через три года мы но- вое хозяйство нажили. Нас опять раскулачили. «Будя! - - говорит тогда мой Кузьма. — Пойдем в колхоз». Два го- да в колхозе. Там присмотрелись к моему Кузьме, в председатели выбрали. Хороший был председатель, все хвалили. Да вот на фронт запросился... А сам уж не молодой. Взяли в обоз. Сейчас на трудфронте под Ста- линградом. Как уж емут ам , не сознается. Пишет: «Что ни балакать, абы не плакать». А сейчас, по радио пере- дают, там самые бои. «Оказывается, у Евдокии Егоровны есть радио?» Те- перь Тоня каждое утро, к семи чаеДм у Евдокии Егоров- ны. И хотя в Москве в это время только четыре, но слу- шаешь родную Москву, и кажется, что она стала намно- го ближе. Евдокия Егоровна просит Тоню написать письмо Кузьме. «Откуда у этой пожилой женщины, бывшей ку- лачки, берутся такие, согретые внутренним теплом, сло- ва? Она не жаловалась на жизнь и не искала успокои- тельных фраз, которым не веришь.»