b000002542

душе было зыбко, тревожно, как всегда на повороте, когда судьба и дорога меняют свое направление. Тоня в последний раз обошла своих раненых. Про- щание было очень сердечным. Медсестре пожимали руки, благодарили, просили дать адрес. «Разыщу тебя, сестри- Ца, после войны обязательно, и хороший подарок сде- лаю, вот увидишь», — клялся пожилой рыжий солдат, тот самый, что костил в дороге и главврача и, случалось, сестру за всякое промедление. — Тонь, довольно прощаний, я спать — умираю! — торопила Люська. Утром подрѵги выкупались в море. после долго отмы- вали в душевой коварный каспийский мазут. Люсю ко- мендант и на фронт не отправлял и в Баку не оставлял: «Поезжайте к родственникам, у вас еще три недели от- дыха». — А где я возьму родственников? У меня их и в луч- шие-то времена не было. — Постой, — сказала Тоня. — Нашу Вичку, когда она заболела на окопах, отправили к дяде в Ереван. У нее мать -армянка. Сошлись на Вику. Чем не родствен- ница? — Это идея. Нѵ. прошай, Тонечка. Свидимся ли? — Обязательно! На литфаке. С рюкзаком за плечами Тоня явилась на 25-ю при- стань. Настроение скверное: одна-одинешенька! Нет ее ранбольных, нет Люськи, нет Миши Тимкова, — никого нет. Вместо Анатолия — извещение. протертое до щелей на сгибах: «Пропал без вести...» Ее старики эвакуирова- лись в Алмаатинскую область, зовут к себе. Но разве можно забираться так далеко от фронта? Едва ли когда-нибудь пристань вмешала такое мно- жество народу, живушего тут же, по-цыгански. большим пестрым табором. Скопище, над которым висел унылый Житейский говор, детский плач и крики спорящих жен- Щин. Располагались все больше крупными семьями, вро- Де кланов: место под солнцем огораживалось байковыми °Деялами и простынями. Во множестве расхаживали мРачные сгорбленные старухи. Философски спокойно восседали на чемоданах библейские старики с красными слезящимися веками. Две женщины вели под руки тол- стого ребенка совершенных лет, должно быть, слабо- Умного. Он тупо смотрел по сторонам и мычал.