b000002542

карманов, в пыльных черных обмотках, весь чужой, не- знакомый — даже страшно стало. Сразу и поцеловать не могла: из верности тому, студенческому, в футболке, а. крепкими губами, с завитком русых, выгоревших на солнце волос... Солдат Анатолий начал рассказывать, как давеча подбили они самолет, и какой повалил черный дым. По- степенно пришла в себя, узнала, взмолилась: «Я оста- нусь здесь, с тобой. Кем угодно, только бы вместе!» А он помолчал-помолчал и ответил, наконец. очень серьезно— раньше он так не .умел: «Я — солдат. Когда я один. — буду воевать, а если рядом — ты, то я уже не солдат, а нянька. Ты должна быть подальше от фронта. Поез- жай в Барнаул. Мы же мечтали с тобою пожить на Алтае. Советская Швейцария... помнишь? Там я тебя в случае чего и разыщу. А до встречи все равно сквозъ войну придется пройти. Обходных путей нету. Так что не терзай и себя и меня. Я верю — мы встретимся...» А до чего же поражен был сумрачный лейтенант, ко- мандир батареи: «Как сюда попали? Немедленно уходи- те!» Часового бедногоѵчто ее пропустил, сняли с поста и отправили под арест. Да и мог ли он, славный розо- вощекий парнишка, устоять перед бурным ее натиском? «Вы, наверное, тоже любите, — томила она его. — Поду- майте: в двухстах километрах — страшная война, и кон- ца ей не видно, а он, ваш товарищ, он мне — муж и лю-, бимый. Мы и пожить-то не успели, неужели у вас души нет, и вы не дадите нам увидеть друг друга, попрощать- ся... может быть, навсегда?» Воспоминания возникали в памяти все отчетливее, и Тоня ступала по ним, как по кочкам, забираясь все даль- ше и дальше. Вот она в своем родном городке, в Стрель- цах, и тетка Прасковья протягивает ей первый белень- кий треугольник, письмо от Анатолия. «Я сейчас там, откуда Руслан, если помнишь, отправился выручать свою Людмилу. из лап Черномора...» Она и разыскала его по этому намеку. А дальше — еще один треугольник, самый-самый пер- вый, на столике в проходной общежития. Многие видели это письмо, а о н а— нет. Кто бы мог его взять? Как это было жестоко! Просто злодейство. Ниточка могла обор- ваться и навсегда. А вот еще в самой, кажется, незапамятной глубнне