b000002542

поэтому она любила афишировать супружескую неж- ность. Стоило кому-то войти к Тоне, как за ширмою просыпался Асин деланный лепет: «Ах ты, холосый!», «Ьлодяга». «Пора бай-бай!». На виду у соседей тянула губы для поцелуя, и если муж медлил, шептала: «Ну, обними же меня, слышишь?» Первое время и Вадим подчеркивал свою нежность, застегивал жене шубку, и при этом косился на Тоню. Другая пара, наборот, стеснялась посторонних. Хруп- кая ширма их очень смущала. Говорили почти всегда шепотом, и скоро научились понимать друг друга по взглядам, мимике, жестам. А вот хохотали всегда гром- ко — так утолялась долго сдерживаемая потребность вы- сказаться. Все их веселило. Купленная электроплитка, которую любовно называли, как корову, «Зорькой» и «Кормилицей»; написанный Анатолием портрет Маяков- ского (еще сырым повесили над кроватыо); «Двена- дцать стульев», — эту книгу они читали вместе. Уход соседей отмечался дикой пляской и множеством разных дурачеств. Толя хватал подругу, кружил по ком- нате, усаживал на гардероб и обещал не снимать до воз- вращения соседей, а сам выжимал стойку на спинке кровати. Стоило скрипнуть дверью в прихожей, шум тотчас утихал, но смех, как продолжение разрядки, звучал еще долго. Ьсли бы счастье не было так эгоистически беспечно, они догадались бы, какое тяжелое чувство на противо- положной половине гнезда будил их согласныи смех. Там, за ширмой, нежности и поцелуи звучали реже. Ася заметно подурнела. С трудом подметала пол или проси- ла Вадима, а тот, чертыхаясь: «Бабье дело!» — уходил. Слышалось плохо заглушаемое шипенье и препиратель- ства: «Это твоя обязанность!» — «Нет, твоя!». Однажды вечером Тоня задремала в ожидании Ана- толия, но проснулась от настоящей семейной ссоры. Ва- дим собрался в клуб на танцы, Ася протестовала: — Как ты не можешь понять, что нам сейчас не до танцев? — Почему — нам? — Но, Вадим, ты не уйдешь, ты не посмеешь сделать этого! Мне и так трудно примириться, что в клубе — тан- Цьі, а я не могу. Если пойдешь, я совсем с ума сойду!