b000002542

деревце, и все заиграло, — что наши молодожены только ахали, подталкивая друг друга. Под конец Анатолий да- же помрачнел: его в институте считают художником, а поглядишь, как это бывает по-настоящему, и вся твоя работа оказывается мелкой дерзостью, за которой пока что ничего не видать. «Да, все мои этюды — беспомощ- ная мазня, не более. Вот искусство: и не докажешь ни- чем, а каждому ясно, как дважды два, что это — настоя- щее, о котором и двух мнений быть не может». — Ревную, — сознался он полусерьезно. Эх! Если бы моими рисѵнками ты упивалась вот так же! Ну, черт возьми, я тоже чего-нибудь добьюсь. — Так ведь здорово, Толька! Это же самая хорошая ревность. Они вышли. Близко, совсем рядом шелестело, мерца- ло и переливалось море, море Максимилиана Волошина. — Эта ревность, — продолжала Тоня, — рождает не обидѵ, а чувство творческого азарта. Помнишь? «Лю- бить — это с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику, его, а не мужа Марьи Ивановны, считая своим соперником!» — Значит, чтобы любимая не разлюбила, остается одно: расти над собой. Уже подходя к бабкиному винограднику, молодоже- ны еще раз оглянулись на одинокий домик удивительно- го художника и поэта. Анатолий вспомнил акварель, где нарисован этот самый домик, и поразившую его стихот- ворную подпись: Нора м-о,ей души, гнездо моих видений И мыслей логово — мой коктобельский дюм... Видать, очень одиноким чувствовал себя художник в этом самом Коктебеле. «Удивительно, что многие и не подѳзревают о его акварелях. Несправедливо». Наши молодожены не знали, да и не могли знать, что лет через двадцать все эти акварели будут выставлены в Москве, в Центральном доме литераторов, и книги от- зывов запестреют восклицательными и вопросительными знаками: «Удивительно!» «Волшебство!» «Наконец-то!» «Лучшим из этих акварелей — место в Третьяковской галерее!» «Товарищи художники, где вы были двадцать лет тому назад?»